Главная / Концепции / Концепции

Концепции

Как и кому формировать ядерную стратегию России?
Непрямые действия нуждаются в прямой организации

 

 

Разрыв в возникновении ядерной военно-технической сферы между СССР и США составил всего 4 года (июль 1945 г. – первое ядерное испытание США в Аламогордо, август 1949 г. – первое ядерное испытание СССР на Семипалатинском полигоне). Однако отставание в концептуальном осмыслении нового оружия оказалось значительно большим: лишь в конце 1953 г. в пятилетний план работы Военной академии Генерального штаба, разработанный в 1951 г., были внесены коррективы в соответствии с приказом министра обороны СССР «Об изучении ядерного оружия и особенностей подготовки, ведения и обеспечения операции и боя в условиях применения этого оружия».

Сергей БРЕЗКУН

Увы, недооценка проблемы разработки и связи концепций с материальной оборонной деятельностью сохранялась и позднее. Не изжита она, пожалуй, и сейчас, а пора бы выводить ситуацию на более высокий уровень. Конкретные организационные формы необходимо отыскивать сообща, поэтому данная статья лишь ставит проблему, но не дает заранее готовых ответов.

СЛАБАЯ ИДЕЙНАЯ НАДСТРОЙКА НАД ПРОЧНОЙ МАТЕРИАЛЬНОЙ БАЗОЙ

Начало осмысления ядерных военно-политических проблем, а также дискуссий о принципах и формах организации прямого планирования в ядерной оружейной сфере на Западе хронологически совпадает, по сути, с самим моментом появления «абсолютного» оружия. Уже во второй половине сороковых годов (и чуть ли не в самом 1945 г.) в США, Англии и даже в Португалии появляются первые публичные труды политологов и военных теоретиков, рассматривающих новое положение вещей. Причем уже тогда был высказан ряд глубоких идей, включая ту основополагающую, что ядерному оружию суждено стать оружием не ведения, а исключения, сдерживания войны.

Президент США Гарри Трумен лично санкционировал ядерные удары по Хиросиме и Нагасаки.

По ряду причин в СССР все вышло иначе. Даже закрытая военная наука взялась за ядерные разработки, по сравнению с Западом, с опозданием, и это сказалось в частности в том, что на высшем военно-политическом уровне мы имели вместо логичных концепций общие декларации.

Скажем, на XXII съезде КПСС в октябре 1961 г. министр обороны СССР Р.Я. Малиновский заявил, что любой вооруженный конфликт, в котором примут участие ядерные державы, неизбежно перерастет во всеобщую ракетно-ядерную войну, однако, несмотря на исключительно тяжелый характер такой войны для обеих мировых систем, в ней победит социалистический лагерь, а капитализм будет уничтожен навсегда. Прибавить «…как и социализм», концептуальная мысль СССР не решалась.

Маршалы и генералы военной поры, глядя на ситуацию через призму 1941 г., исповедовали идею даже превентивного удара по агрессору и отвергали концепцию ответного удара! Так, главком РВСН Н.И. Крылов был убежден, что защищенные шахты МБР не нужны и заявлял председателю Совета Министров СССР А.Н. Косыгину, что военные, мол, не собираются сидеть и ждать, пока по ним ударят, а применят ракеты первыми или, в крайнем случае, в ответно-встречном ударе. Еще более категоричным был маршал А.А. Гречко – как в неприятии ШПУ, так и МБР с РГЧ ИН.

Идеи сдерживания на базе ядерного фактора высказывались на Западе, а у нас подвергалось остракизму само понятие «ядерное сдерживание». И, ретроспективно сопоставляя уровень теоретического осознания проблемы наиболее вдумчивыми аналитиками Запада и официальной мыслью в СССР, нельзя не признать, что сравнение будет не в пользу Советского Союза. Мы – будучи миролюбивыми, давали повод упрекать себя в обратном!

А ведь уже тогда в стране были реалистически мыслящие военные ученые, способные придать ядерным военно-политическим концепциям СССР ту стройность, которая обеспечила бы верный военно-технический подход к строительству ядерной компоненты Вооруженных Сил. Однако потенциал здравого смысла этих ученых так и не был использован. И, например, в октябрьском номере журнала «Военная мысль» за 1964 г. говорилось вот что: «Важнейшей задачей Генерального штаба при подготовке к современной войне является детальное планирование применения ядерного оружия всеми видами вооруженных сил».

Американская стратегическая авиация была готова применить атомное оружие в любой точке Земли.

Западные аналитики не проходили мимо подобных «откровений», выдавая их за доказательство агрессивности СССР и подготовки его к превентивной ядерной войне. И, с позволения читателя, автор даст свой вариант корректировки цитаты из «Военной мысли», выделив коррективы курсивом: «В условиях, когда военно-политические круги Запада активно проводят теоретические разработки различных вариантов гипотетической ядерной войны – от «тотальной» до «ограниченной», важнейшей задачей Генерального штаба при развернутом анализе возможного развития событий при подготовке Запада к современной ядерной войне является детальное планирование применения ядерного оружия всеми видами вооруженных сил в случае развязывания агрессии против СССР и (или) его союзников».

Вот тут придраться было бы, пожалуй, не к чему. И дело не только в необходимости четких формулировок. Концептуальная военно-политическая невнятица исключала военно-техническую оптимизацию оборонного строительства. Ведь верно поступает тот, кто ясно мыслит и ясно рассуждает!

В среде военных аналитиков, прямо связанных с проблемами ядерных вооружений, в сотрудничестве с их гражданскими коллегами-ядерщиками, выкристаллизовывались вполне здравые концепции и подходы. Однако носители этих идей не имели решающего влияния. Поэтому общими усилиями 70-80-х годов в СССР была создана прочная материальная военно-техническая база эффективного ядерного сдерживания, а вот официальная – на уровне высшего военно-политического руководства – концептуальная надстройка над ней носила характер не очень-то основательный.

Возможно, здесь сказалось то обстоятельство, что после Карибского кризиса стало понятно, что ядерным оружием лучше не воевать. А зачем армии такое оружие, которое нельзя применять? Неядерные системы были понятными и традиционно привычными – даже ракеты. Пуск ракеты – это наглядно. А ядерный взрыв? С 1963 г., после запрета испытаний ЯО в трех средах, его и «пощупать» то толком нельзя было – качнуло землю, пусть даже и круто, ну и что? В Ташкенте тоже качнуло – без всякого ядерного взрыва – так, что полгорода рухнуло… Землетрясений на планете хватает.

«Обычные» системы оружия всегда находятся в войсках, с ними проводят реальные учения. А ядерное боевое оснащение всех видов и родов ВС СССР – за исключением РВСН, МСЯС и АСЯС – было для армии и флота чем-то скорее виртуальным, чем реальным, хотя в принципе имелось и тактическое ЯО Сухопутных войск и авиации.

Советский Союз создал и испытал самую мощную в мире водородную бомбу.

Концепции «обычной» войны, проблемы различных театров военных действий, системы обычных вооружений и прочее подобное были предметом всестороннего рассмотрения, на это было ориентировано большинство офицеров МО и Генштаба, этим повседневно занималось Главное оперативное управление (ГОУ) ГШ.

А ядерно-оружейный аспект? С начала 70-х годов основную функцию сдерживания агрессии (то есть – основную оборонную задачу) обеспечивали именно ядерные вооружения, но это – на мой взгляд – не получило адекватного выражения в акте принципиальной государственной важности. Скажем, в создании наряду с ГОУ ГШ еще одного важнейшего Главного управления Генштаба – «ядерного».

В стране внутри организаций МО, «ядерного» Минсредмаша и «ракетного» Минобщемаша уже сформировалось профессиональное ядро таких аналитиков, которые говорили на одном языке и смотрели на проблемы ядерных вооружений сходно. Однако в силу отсутствия адекватной координации ядерной концептуальной работы усилия многих военных и гражданских профессионалов были от оптимальных далеки. И даже наличие Оборонного отдела ЦК КПСС и Военно-промышленной комиссии при Совете Министров СССР не обеспечивало нужных мер, а порой даже блокировало разумную политику.

Вместо того чтобы свести все усилия в один организующий центр, мы поступали иначе. Многое держалось скорее на прочных рабочих контактах и взаимном понимании, а не на стройной и эффективной организационной основе.

Что же мы имеем сегодня? В настоящее время ситуация системно та же, только интенсивность контактов резко снизилась, а носители идей, выстраданных иногда за десятилетия работы, все более стареют, а зачастую – ушли в запас или на пенсию (хотя интеллектуального тонуса не утратили).

А КАК ЖЕ 12-е ГУМО?

Думаю, автор высказал уже достаточно «неудобных» и даже «крамольных» мыслей, чтобы ожидать возмущенного вопроса: «А как же 12-е ГУМО? Оно существует давно, так чего тебе надо»?

Маршал Андрей Гречко (слева) был категорическим противником ШПУ и МБР с РГЧ ИН.

Да, действительно, в составе военного ведомства давно и успешно функционирует «ядерное» 12-е Главное управление Министерства обороны РФ. 3 сентября 2008 г. министр обороны РФ А.Э. Сердюков поздравил его коллектив с 60-летием со дня образования. И вернуться в те давние времена будет полезно не только с исторической точки зрения.

Итак, 4 сентября 1947 г. (за два года до испытания первой советской атомной бомбы РДС-1) в Генеральном штабе Вооруженных Сил СССР был создан Специальный отдел – первое структурное подразделение в военном ведомстве, задачей которого стало рассмотрение проблем ядерного оружия.

29 августа 1949 г. на Учебном полигоне №2 Министерства Вооруженных Сил СССР было проведено испытание РДС-1, а 20 сентября 1949 г. Специальный отдел был переформирован в Шестое управление Генерального штаба, на которое также была возложена организация противоатомной защиты войск и населения страны. 15 декабря 1949 г. приказом министра Вооруженных Сил Шестое управление было выведено из состава Генерального штаба, переименовано в Шестое управление Министерства Вооруженных Сил и непосредственно подчинено заместителю министра Вооруженных Сил по специальному вооружению.

С одной стороны, этот шаг был логичным и оправданным. Вооруженные Силы становились ядерными, а в перспективе – ракетно-ядерными. Ядерное оружие было необходимо осваивать, эксплуатировать, изучать его возможности и, в соответствии с ними, разрабатывать методы боевого применения, методы защиты, формировать перспективные тактико-технические требования и т.д.

С другой же стороны наиболее общие, военно-политические вопросы как-то сразу выпали из сферы задач Шестого управления. Чтобы понять это, достаточно посмотреть на ныне рассекреченную схему Управления на октябрь 1953 г. Отдела ядерного планирования там нет, хотя в той или иной мере эти функции возлагались на оперативно-тактический отдел и отделы боевой подготовки и применения. Вряд ли тут могло быть место для разработки идей сдерживания.

Настоящее взаимодействие гражданского ядерного оружейного комплекса и военных тогда лишь начинало складываться. Так, 5 июня 1950 г. председатель Спецкомитета Л.П. Берия сообщал И.В. Сталину, что военный министр А.М. Василевский и военно-морской министр И.С. Юмашев ставят перед Спецкомитетом вопрос о том, «чтобы им было разрешено обобщить результаты испытаний (атомной бомбы – прим. С.Б.) и провести в армии и флоте необходимые мероприятия по заблаговременной подготовке к обороне и применению атомного оружия». Берия просил разрешения передать военным отчеты о результатах испытания РДС-1. И передавать уже было, собственно, кому – 26 апреля 1950 г. директивой Генерального штаба Спецсектор при Центральном научно-исследовательском военно-техническом институте Вооруженных Сил был переименован в ЦНИИ №12 военного министерства.

С тех пор военные ядерщики прошли большой и славный путь. Это – не дежурная фраза, и в 2008 г. начальник 12-го ГУМО генерал-полковник В.Н. Верховцев мог по праву констатировать: «На всех этапах исторического пути 12-е Главное управление Министерства обороны Российской Федерации обеспечивало качественное решение самых сложных и ответственных задач реализации военной ядерно-технической (выделение здесь и ниже мое – прим. С.Б.) политики государства. Военнослужащих Главного управления всегда отличали высочайший профессионализм и ответственность: будь то проведение ядерных испытаний или становление системы хранения и эксплуатации ядерных боеприпасов, осуществление масштабных мероприятий по подготовке Вооруженных Сил к действиям в условиях применения ядерного оружия, сокращение ядерного арсенала. Несомненно, не только ядерное оружие, но и система, обеспечивающая его эффективную и безопасную эксплуатацию, являются национальным достоянием России».

Проблемы, связанные с стратегическими наступательными вооружениями, являются постоянным предметом консультаций в ходе встреч министров обороны РФ и США.

Тогда же министр обороны А.Э. Сердюков писал: «Достойно продолжая и приумножая славные традиции своих предшественников, нынешнее поколение специалистов-ядерщиков целенаправленно осуществляет проведение единой политики в вопросах ядерно-технического обеспечения Вооруженных Сил страны, грамотной эксплуатации специального боезапаса и создания условий для его надежной сохранности».

Все верно! Но где же здесь военно-политические вопросы? Где вопросы на стыке военной стратегии, внешней политики, проблем ядерной стабильности, рациональной номенклатуры и – что немаловажно – концептуального встраивания ядерных вооружений в общую систему национальных вооружений?

За более чем полвека деятельности, у 12-го ГУМО появилось так много задач и функций, что многие, пожалуй, и забыли о том, что изначально все началось со Спецотдела Генерального штаба! И, может быть, пора признать, что новое – это хорошо забытое старое.

12-е ГУМО и подчиненная ему инфраструктура – безусловно, одна из основополагающих структур обеспечения национальной безопасности России. И, с учетом этого, было бы всего лишь справедливым актом признания особо важной роли этого ГУ введение как более широкой номенклатуры генеральских должностей для руководящего состава ГУ, прежде всего – для начальников управлений, так и особо внимательное отношение государства к «ядерным» военным кадрам. Ведь военную реформу имеют в виду провести под прикрытием ядерного «щита».

Однако возлагать и далее все, фактически, ядерные проблемы, включая их концептуальный аспект, на одно «ядерное» ГУ Минобороны вряд ли будет оптимальным вариантом.

И НЕПРЯМЫЕ ДЕЙСТВИЯ НУЖДАЮТСЯ В ПРЯМОМ УПРАВЛЕНИИ

Сегодня много говорится о стратегии непрямых действий, о том, что характер войны изменился, что сейчас можно начать, вести и выиграть войну без единого выстрела. Не могу согласиться с этим полностью, но могу уверенно утверждать другое: наиболее очевидным и эффективным чисто военным средством непрямых (то есть – не прямо военных) действий являются ядерные вооружения России. Это – военное средство, но – такого уникального характера, когда прямой оборонный результат (отсутствие войны) обеспечивается не за счет применения ЯО, а за счет его наличия у России.

Будучи начальником Генерального штаба, Юрий Балуевский неоднократно заявлял о готовности России превентивно применить ядерное оружие против вероятного агрессора.

Этот момент не всеми и не всегда понимается верно. Поэтому осмысление роли и значения ядерных вооружений России, принципов и структуры ядерного сдерживания должно иметь характер не кампании, а непрерывного процесса, в ходе которого понимание ретроспективы, реальности и перспективы становится все более глубоким и широким.

Однако у этого процесса формирования современной эффективной, практически работающей ядерной стратегии, творчески переосмысливающей ядерные концепции прошлого, все еще нет директивного и организующего государственного центра.

С позволения читателя сделаю небольшое отступление. НАТО – организация, в деятельности которой ядерный аспект не является ведущим. Тем не менее, в НАТО был создан ряд таких структур, которые являются рабочим инструментом стратегического ядерного планирования. На Североатлантический совет НАТО непосредственно замыкаются Комитет оборонного планирования и Группа ядерного планирования, перед которыми ответственен ряд профильных комитетов НАТО. Аппарат Группы ядерного планирования (ГрЯП) – это рабочий орган, состоящий из членов национальных делегаций и выполняющий детальную повседневную работу от имени постоянных представителей в Группе. В составе ГрЯП имеются также специальные группы под председательством представителей США. Группы собираются несколько раз в год для анализа ядерных усилий НАТО. Кроме того министры обороны стран-членов, участвующих в Комитете оборонного планирования НАТО, регулярно собираются раз в год в ГрЯП специально для того, чтобы обсудить политические вопросы, связанные с ядерными силами.

В сферу ответственности помощника генерального секретаря НАТО по оборонной политике и планированию (он же – председатель Оборонного контрольного комитета) входит Отделение оборонной политики и планирования, в составе которого имеется Директорат ядерного планирования. Директорат несет ответственность за координацию оборонной политики НАТО в ядерной области и за работу ГрЯП, а также играет важную роль в деятельности Альянса по урегулированию кризисов. Директор ядерного планирования является председателем штабной группы в ГрЯП. Причем в рамках таких структур удается удачно сочетать усилия, как гражданских лиц, так и военных.

Не пора ли нечто подобное иметь и нам? Причем – также открыто, как это сделано в НАТО, в США? Ведь пока что структура «ядерного» управления и планирования в Российской Федерации вряд ли точно известна даже многим из тех, кто знать ее должен бы во всех деталях! И отвечает ли она задачам дня в полной мере?

Да, рациональная ядерная стратегия – это «по определению» стратегия непрямых действий. Однако даже непрямые действия должны быть хорошо организованы. Вообще-то, они нуждаются в эффективной организации даже больше, чем действия прямые. Но имеет ли Россия в составе своих оборонных структур орган, ответственный за выработку и реализацию ядерной стратегии, причем в увязке с общей деятельностью всех родов и видов Вооруженных Сил?

«ДО БУЛАВЫ ТРЕБА ГОЛОВЫ»

Во времена, названные на Украине «Руиной» – после смерти Богдана Хмельницкого и временного отката Украины от Великороссии – сам народ сформулировал точную мысль: «До булавы треба головы». А какую концептуальную «голову» имеет сегодня наша «Булава» и прочие силы ядерного сдерживания?

Начальник 12-го ГУМО генерал-полковник Владимир Верховцев.

Сегодня мы имеем «ядерное» 12-е Главное управление Министерства обороны РФ, ряд военных НИИ и академий МО РФ, обеспечивающих интересы СЯС РФ и «ядерные» интересы видов и родов Вооруженных Сил, Генеральный штаб ВС РФ с его двумя ведущими управлениями – ГОУ и ГОМУ, с Центром военно-стратегических исследований (ЦВСИ), Академию военных наук (АВН), а также аналитические структуры гражданского ядерно-ракетного оружейного комплекса, включая Институт стратегической стабильности Росатома. То или иное отношение к комплексу ядерных оборонных проблем имеют Совет Безопасности, органы Федерального Собрания, Военно-промышленная комиссия.

Но кто отвечает в России за, например, создание нормативной модели стратегического ядерного сдерживания внешних угроз России? Ведь это – проблема междисциплинарная, с одной стороны, и конкретная – в конечном счете – с другой. Кто отвечает за создание единой системы сценариев гипотетических конфликтов, для предупреждения или деэскалации которых необходим учет в той или иной мере ядерного фактора?

А я ведь назвал лишь ряд насущных вопросов! Так что проблема есть.

Вот что говорилось на круглом столе №4 «Стратегическая стабильность в XXI веке», проходившем 16-19 октября 2006 г. в Звенигороде в рамках научного форума «Проекты будущего: междисциплинарный подход»: «Как обеспечивать стратегическую стабильность в эту сложную эпоху, когда на безопасность и стабильность влияют много факторов – не только военные, но и экономические, идеологические, социально-психологические? Такую сложную междисциплинарную проблему надо рассматривать комплексно. Для этого должна быть модель. На какую методологию следует опираться при разработке моделей? Кто может быть стратегическим заказчиком такой системы моделирования? Что есть угрозы в настоящее время, как их измерять, какова их иерархия? Теперь о стратегическом сдерживании. Нужно понять: где «тонкие места», что именно нужно сдерживать и как. Если говорить о стратегических силах, то там основным понятием является «неприемлемый ущерб». Что такое ущерб? Эта проблема уже давно активно обсуждается. Разговоры идут то о сотнях доставляемых на территорию противника ядерных блоках, то о нескольких. Спектр мнений очень велик, каков ответ – пока не ясно, но этот ответ должен быть дан, потому что от него зависит облик стратегических вооружений, к которому нам нужно стремиться, который нужно развивать».

Это – совершенно корректная постановка вопроса. У проблемы того же ядерного сдерживания имеется, в принципе, следующая иерархия аспектов: мировоззренческий, цивилизационный, геополитический, внешнеполитический, военно-политический, военно-технический, экономический, экологический, правовой.

Если мы верно выстраиваем и совершенствуем ядерные концепции по всей указанной выше иерархии, то мы приходим и к верной военно-технической политике. Лишь комплексный учет всех аспектов дает нам эффективную с точки зрения стабильности и исключения угрозы войны, оптимизированную по структуре, численности и ТТХ национальную систему реальных ядерных вооружений – как на глобальном, так и на региональных уровнях.

Но мало иметь такую систему – ее надо постоянно совершенствовать в системном отношении и, с учетом меняющихся условий, корректировать подходы к реальной организации функционирования ядерных сил России, соответственно адаптируя к ситуации государственное ядерное планирование, и реальную ядерную стратегию, и наполнение конкретного ядерного арсенала.

Итак, сквозную – от концептуального анализа до обеспечения реального ядерного планирования – работу государства в сфере ядерной стратегии надо выводить на новый, отвечающий вызовам времени, уровень. Но кто, где и как должен вести такую работу? И нужна ли она в рамках именно военного ведомства?

Думаю, нужна. И именно в рамках МО РФ. И без серьезного и заинтересованного отношения высшего военно-политического руководства России к проблемам ядерного стратегического анализа, планирования и управления эти проблемы будут приобретать все большую остроту. Необходим единый государственный орган, отвечающий за весь комплекс основополагающих вопросов стратегического сдерживания и военно-политического обеспечения стратегической стабильности.

В принципе, этот орган может иметь тот или иной конкретный вид и статус. Возможно, это должен быть орган, связанный с Военно-промышленной комиссией при правительстве РФ. Возможно, его необходимо сформировать в рамках Совета Безопасности, а возможно – как отдельную государственную структуру. Может быть, разумным было бы создание Управления ядерного планирования при президенте РФ.

России необходим единый государственный орган, отвечающий за весь комплекс основополагающих вопросов стратегического сдерживания и военно-политического обеспечения стратегической стабильности.

В любом случае это должен быть орган, сочетающий научный междисциплинарный комплексный подход к проблемам организации стратегической обороны с директивными правами и функциями. И в любом случае он должен в русле прямой государственной деятельности практически использовать потенциал здравого смысла военных и гражданских специалистов, связанных с проблематикой ядерных вооружений и ядерного сдерживания.

Что касается автора этой статьи, то я давно убежден, что это должно быть особое Управление Генштаба, но с правами и функциями, выходящими за рамки традиционных наших представлений. Скажем, это может быть Главное управление ядерного планирования и развития (ГУЯПР), тесно взаимодействующее, прежде всего с 12-м ГУМО в рамках военного ведомства и с аналитиками гражданского ядерно-ракетного оружейного комплекса в рамках оборонной сферы в целом. При этом именно в рамках ГУЯПР можно было бы полноценно рассматривать системные вопросы, связанные с ролью и местом ядерных вооружений в Вооруженных Силах в целом, а также вопросы комплексной взаимной увязки задач ядерных и неядерных Вооруженных Сил, что выходит за прерогативы существующего 12-го ГУМО.

В свое время все началось со Спецотдела Генерального штаба, и не пора ли возвращать ситуацию «на круги своя»? Впрочем, уместнее говорить о спирали – на новом витке развития опять нужен особый отдельный орган высокого статуса в составе именно Генерального штаба Вооруженных Сил. При этом гипотетический ГУЯПР ни в коей мере не должен заменять и подменять 12-е ГУМО.

Что же до целей, задач и приоритетов в деятельности ГУЯПР, то я мог бы сразу высказать некие соображения и на сей счет. Но стоит ли? Если предлагаемая идея встретит понимание и поддержку со стороны лиц, принимающих решения, то все можно сделать без долгих споров и обсуждений, хотя и не без них, конечно. Тем не менее, предлагаемая структура может быть выстроена быстро и логично, потому что вырастет из потребностей самой жизни.

 

Сергей Тарасович БРЕЗКУН – профессор Академии военных наук